taumos (tauerskii_most) wrote,
taumos
tauerskii_most

Для Вики norbertfoster о лете, планах, любви и цикличности.

Сто дней, сто ночей, плачет город - он ничей,
Знаешь, судьбы несчастливых сходятся до мелочей.


Здравствуй, дорогой мой друг. Я скучаю и это совсем не секрет. Я пишу, как и обещала, но гораздо позднее, прости, что поделать. Я напишу тебе о несчастливых, меня заботит это. И я жду от тебя письма, гораздо позднее, ничего, что поделать. Поехали? Поехали.

Двадцатые числа, конец первого летнего месяца, Москва. Тополя уже выдержали и первую лавину проклятий, и вторую, стенающие аллергики смирились и даже как-то в очередной раз приспособились к отчаянно слезящимся глазам, делающим их похожими на разнесчастную Сансу Старк, плененную властвующими Ланистерами. Столичные барышни оголили спины по самый привет, - все по последней журнальной моде, - а столичные юноши стали громче, смелее и опаснее без белых офисных рубашек и перекинутых через плечо отглаженных серых пиджаков.

Я сижу в неудобном кожаном кресле скверной забегаловки на Солянке. Рядом сидит Кристина, Катя, какие-то случайные барышни. Я прячу лицо в мягких руках Даши Кошкиной и жмурюсь, кусаю губы, силясь не плакать, не плакать, не плакать. Я без учебы, я без работы, я без жилья, я без мужчины и средств к существованию. Без всего того, что только-только у меня было и обеспечивало полный пакет привычных женских удобств и потребностей адаптированного Маслоу.

Где вы теперь, кто вам целует пальцы, куда ушёл ваш китачонок Ли.
Вы, кажется, любили португальца, а может быть, с малайцем вы ушли.

Даша протягивает мне привезенные в подарок блестящую желтую медаль и браслеты на руку, мы выходим на затопленную золотой расплавленной любовью улицу, я вытираю постоянно набегающую и скапливающуюся в уголках рта кровь, надсадно кашляю. Стараясь не смотреть в витрины, чтобы не видеть в них себя образца реального времени, обхожу усталые и недовольные морды машин и мрачно говорю, что нет ничего, не к чему возвращаться, все порушено и после лагеря надо будет все, все начинать сначала. Мысли то мечутся, как перепуганные рыбки в садке, то вязко и липко забивают клапаны и я тону, тону, тону в отчаянии и неопределенности.
Даша говорит что-то ободряющее, мы мерим шагами туристические маршруты, скомкано расстаемся в метро и разъезжаемся. В тот день я получаю ужасный солнечный ожог на ноги и всю ночь на работе меня бьет в лихорадке, еле спадающей к утру.
Это было ровно год назад.

Двадцатые числа, конец первого летнего месяца, Киев. Я сижу на кожаном кресле уютной маленькой кухни, заставленной цветами, коробками, шуршащими свертками с чаем, красивой разноцветной стеклянной посудой и забавными уютными сувенирами, навезенными, наверное, любимыми разных калибров. Плотные оанжевые жалюзи не пускают ко мне солнце и это как раз так, как я люблю - отсутствие и естественного света, и электрического, полумрак всегда ближе и дороже, спокойнее и прохладнее, своеобразное психологическое исключение возможной суеты и компании. В моей голове гулко шумят сосны, за окном разворачивается в красках Муром пятнадцатилетней давности, я извинительно и, тут же!, извиняющие улыбаюсь цикличности жизни и временным настроенческим локациям. Ну почему, почему ты всегда знаешь какую-то прописную истину и всегда эта истина ударяет тебя там, где ты ее не ждешь? Мы притягиваем к себе то, на чем фокусируемся, всегда, всегда абсолютно. Фокусировка на несчастливом - вот критерйй, по которому я всегда выхватывала своих, сканировала, делала выводы, градуировала, ранжировала и выстривала поведенческие концепции, переходя на определенный, совершенно особенный язык, который в полной мере понимали только свои, такие же несчастливые, созависимые, с геном отчаянья, работающие на контрасте.

Мы - городские сумрачные власти, любимые наместники зимы (с).

Почему я всегда, даже в периоды ремиссии, вдали от губительных депрессивных рецидивов, не мыслила плюсами? Ведь глобально я всегда определяла себя категориями "все вывезу", "все круто", "все сложится". Но получая результат, я забивала на процесс, и это была главная ошибка, главная прореха, главный просчет.
Но я его учла.

Какие глупые смешные мысли, какой наивный ограниченный пошлый Маслоу.

У меня нет работы, Вика. Четырнадцатого числа я подписала обходной лист. Я забрала свою серую казенную трудовую из сытого чопорного офиса на Цветном, с прохладными коридорами, неживыми растениями в кадках, дьявольски красивыми хищными женщинами и извечной карьерной гонкой - по утрам в переговорных за кофе и отчетами, по вечерам в шантанах за полусухим и отчетами, по ночам в спальнях (за обязательной/произвольной и отчетами, отчетами, отчетами) и так по стальному, ни на миг не прекращающему своего вращения, кругу.
И я очень рада. Я сплю не в середине дня и у меня больше нет синяков под глазами. Я сплю в постели, а не в кабинете, на чистых простынях и будучи в дезабилье, не в офисной рубашке. И мне снова можно звонить круглыми сутками, и будить безбожно, и только рассмеюсь я в ответ, потому что можно проснуться от звонка, поговорить, положить трубку и снова блаженно заснуть. Я огорожена от ужасного бабского клекота стиля кто, с кем, куда, зачем, кому, кого, ко-ко-ко, ко-ко-ко, Господи, прости меня, я знаю, что сгорю в аду за непомерную гордость, но невыносима же, Вика, не-вы-но-си-ма человеческая глупость. А женская глупость невыносимей в разы.

У меня нет учебы. Третьего числа я защитила диплом и двадцать седьмого мне его вручат. О, пантеоны моих детских богов, героев и сказочных покровителей, шесть лет, моя златокудрая принцесса, ШЕСТЬ ЛЕТ на ветер, а сколько денег, а сколько нервов, а сколько сил? И ради чего, ради корочки и традиции, а отчего? От слабости и трусости, да еще, пожалуй, от лени. Я буду высока и светла, в шелках и локонах, а как иначе. На вручении не будет родителей, да для тебя это, пожалуй, не новость вовсе, не будет Кристины с Олей, первая с Мышью, вторая в океане, зато будет Андрей, и это важно и дорого, будет Ира, я писала тебе про Иру? Будет Мила, словом, будут друзья, а кто составляет много лет мою жизнь как не друзья, Вика. Для меня друзья ровно то, что для тебя, конкретно именно для тебя, семья. Примерно равнозначно. С поправкой на погрешность восприятия/воспитания/будущности.

У меня нет жилья. И я привыкла. Мои чемоданы и сумки пылятся на антресолях подруг. По адресу моей прописки сыпется потолок и проваливается пол, дома моей матери, моего отца, моей Оли и даже выпестовавшей мою юность бабушки давно отошли картонным фоном славных добрых воспоминаний. И я довольна. Я не знаю, когда мне надо будет искать новое условно постоянное пристанище. Может быть в августе. Может быть в сентябре. Может быть в декабре. А может быть в следующем апреле, с первой капелью или робкими желтыми подснежниками. У меня большие планы, моя грозная северная валькирия) У меня большие надежды.

Любовь. Любооооовь. Рассказать тебе про любовь, Вика? Любовь везде. И повсюду. Внутри и снаружи, в голове, груди, вдохе и выдохе. Бог есть любовь. Слово есть любовь. Поступок, действие есть любовь. А то, чем занималась я больше этого вот прошедшего года - это не любовь. Это чушь какая-то непонятная, честное слово) Мне так смешно сейчас думать об этом, так неловко, так стыдно за то, что я придавала этому всему ТАКОЕ значение, и что для меня все это было РЕАЛЬНО серьезно. И что я так умело, искуссно, так старательно сама себе освободила боль, тюрьму и зависимость от чего-то совсем чужого, ненужного. Нет, замечательного! Умного, интересного, хорошего, но совсем мне ненужного и чужого. И ведь насколько надо было потерять себя, что сосредоточить все, абсолютно все, всю сущность и смысл в ком-то извне. Сколько времени я по собственной дурости и прихоти потратила на это извне, вместо того, чтобы вложить в себя. Страшно представить. А сколько слез пролито-то было, как смеюсь сейчас в голос, как смеюсь)) Гусары, молчать, в общем, не слова о, ну ты понимаешь. Все, что позади - отработанный материал. Я получаю уроки, делаю выводы и иду дальше, как было прежде, как было всю жизнь, как было до начала этого непонятно откуда взявшегося журавлиного звона.

А я легка и светла. Я ворчу для вида и твитера, моя главная проблема, по-прежнему, снобство и неумение принимать и мириться с людской глупостью, ограниченностью, зашоренностью и непорядочностью, но я легка и светла и абсолютно, совершенно свободна внутренне от боли и оков. И я одинаково люблю людей, и так глуп людской выбор между дружбой и любовью, ведь нет никакой разницы, нет никакой дружбы, есть одно единственное чувство, и оно ко всем одно, просто разными сторонами. Какие-то прекрасные люди встречаются и подбираются, мой телефон жужжит и принимает какую-то запредельную трогательную нежность, я слышу на расстоянии сотен километров красивые улыбки специально для меня и внутри начинает закипать предвкушение праздника, а в груди мелко дрожат на ветру облетающие кусты жасмина. Я звеню тяжелыми браслетами на загоревшем запястье в такт присланному прилипчивому мотиву, и мое лето безостановочно и жарко, и я словно в последний раз, всем телом, от макушки до пяток, чувствую его, себя, небо, солнце, воздух, любимых, таких сильных, храбрых, живых и юных. Самых лучших. Самых нежных. Самых родных. И я очень довольна, Вика. И я очень сыта.

Есть аспект взаимодействия с людьми и это единственное, что вносит резкость в мои черты, потому что я больше не могу впускать людей, Вика, не могу, не могу, как ни стараюсь. И не хочу. Мне надоело пуще неволи ускоромняться, подчиняться, принимать наставления, следовать правилам, жить по чужому режиму и делать вид, что все в порядке. Я не хочу на своей территории не близких себе людей, не хочу с ними единства и коммуны, меня трясет от их контроля и я с тоской вою о своей прежней сладкой поющей автономности, пытаясь не позволять себе мыслить категориями "о, Боже, ну что за чушь, что за бред, замолчи, замолчи, замолчи, ЗАМОЛЧИ". Это накатывает с каждым из них внезапно, но очень остро, вот ты разговариваешь по телефону, и через прижатую трубку к уху чувствуешь, как человек начинает вдруг от тебя стремительно удаляться и вот-вот совсем исчезнет, так вдруг он становится тебе так не близок, так далек, так непоправимо и так фатально. И он/она, этого не понимает, и все говорит, говорит, говорит, и ты вдруг с удивлением и смехом перебиваешь. - Тю, - говоришь ты. - Родная. А спич, он, в общем-то, к чему?
И не видят люди за громкостью, за доброжелательностью, за хохотом и плясками, за готовностью и поддержкой, моей извечной сдержанной, недоверчивой внимательности. И именно эту сдержанную недоверчивую внимательность, игнорированиее ее, не могу я отпустить им, Вика, не могу. И наступает тот самый момент расставания и анализа, кем был этот краткосрочный человек в твоей жизни, потому что, знаешь, как деревья умирают по-разному, так и люди из тебя уходят по-разному. Кто-то красиво, гордо и разноцветно, оставляя в душе невероятный праздник и право спустя годы, высоко вскинув голову, с широкой улыбкой говорить: - О, да! Я его знаю. Мы были рядом какое-то время и это невероятной силы и яркости человек.
А кто-то глупо, изломанно и торопливо, и непонятно, какие магниты вас удерживали раньше рядом, с взаимоисключающими зарядами, полярностями и плевать вот сейчас на физику совершенно.

Наверное, пытаться вновь стать социоактивной чикулей из мрачной фрау, привыкшей и вросшей в саму идею обособленности все же не стоит. И идея выпестанного любимого одиночества суть единственно возможная и комфортная стезя.

И я по-прежнему очень много читаю, любимого Достоевского - со страниц, любимого Есенина - по памяти, пишу сценарии в Лидер и жду нашей встречи, отрада далекая. Жду разговоров в бумажных декорациях английского брогама, испанской асьенды и немецкого Графа Цеппелина, и глаз твоих напротив, смотрящих внимательно и строго, и ясных фраз, и такого знакомого и уютного наклона головы. Скучаю, свет мой. Свидимся, даст Бог. Потому что самое главное - не знать, что что-то трудно и заранее не получится. Потому что, когда не знаешь, что это невозможно, возможно, как ты понимаешь, абсолютно все.

Мы молоды. У нас чулки со штопками.
Нам трудно. Это молодость виной.
Но плещет за дешевенькими шторками
бесплатный воздух, пахнущий весной.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment